Wednesday, February 21, 2018

accusations and suspicions

росттат
Федеральная служба госстастистики России в понедельник сообщила, что реальные доходы населения, снижавшиеся несколько лет, прекратили падение. Отчет ведомства вызвал резкую критику экономистов - они считают, что Росстат завысил показатели, а в реальности доходы населения должны были снизиться.

Это не первый случай, когда ведомство критикуют за сомнительную статистику.

Русская служба Би-би-си собрала примеры публикации ведомством данных, вызвавших недоверие экономистов, и спросила экспертов, почему Росстат это делает.

Доходы населения "перестали падать"


Что же произошло с доходами населения в январе? Согласно ежемесячному мониторингу о социально-экономическом положении России, реальные располагаемые доходы населения в январе этого года не изменились. Этот показатель оценивает, сколько остается у населения денег после выплаты всех обязательных платежей.

Фактически весь 2017 год доходы населения падали. Исключением стал лишь январь прошлого года, когда пенсионерам выплатили 5 тысяч рублей. Это была единоразовая выплата - компенсация за то, что пенсии в 2016 году не индексировались. Благодаря этой выплате в январе 2017 года располагаемые доходы выросли сразу на 8,8%. Весь прошлый год Росстат в своей статистике учитывал эту выплату.

В теории в январе этого года доходы населения должны были сильно упасть как раз потому, что в этом месяце единовременной выплаты пенсионерам не было. Однако Росстат неожиданно скорректировал январские данные - в них не была учтена компенсация января 2017 года. Об этом он сообщил в приписке к материалу - мелким шрифтом.

Без этих манипуляций падение доходов в январе год к году было бы выше 7%, считает главный экономист Центра развития ВШЭ Валерий Миронов.

Директор аналитического департамента компании "Локо-Инвест" Кирилл Тремасов, одним из первых заметивший и объяснивший эту манипуляцию с данными, назвал отчет Росстата "просто неприкрытым желанием приукрасить действительность". Ранее он возглавлял в министерстве экономического развития департамент макроэкономического прогнозирования.

Промышленное производство "плавно растет"


В качестве примера еще одной манипуляции Росстата Валерий Миронов приводит показатель "медианного индекса" промышленного производства. По его словам, этот показатель появился где-то в ноябре, когда промышленность особенно сильно подсела. От обычного подсчета "медианный индекс" отличает то, что это "усредненный" показатель, при расчете которого не учитывается сильное падение или сильный рост отдельных секторов.

Сейчас в отчетах Росстата указывается и традиционный индекс, и медианный.

Медианный индекс позволяет сгладить колебания промышленного производства, которые сильно зависят от сезонности, поясняет Миронов. Индекс таким образом получается более гладким и показывает слабый рост.

"Если уж есть волатильность, то ее надо видеть. Это значит, что спрос неустойчив и так далее. Нельзя "ретушировать" ситуацию такими медианными показателями", - считает Миронов.

"Строительный бум"


Не всегда Росстат пытается сгладить экономические показатели и приукрасить картину.

Тремасов вспоминает об одном эпизоде. В 2017 году Росстат сообщил, что в июле строительный сектор установил рекорд за 9 лет: он вырос на 7,1%.

Но в октябре ведомство пересмотрело данные. Выяснилось, что вместо рекордного роста в строительстве в июле был спад на 0,6%.

Пересмотр Росстата коснулся 2016 года и первых трех кварталов 2017 года. В 2016 году объем строительных работ был скорректирован, по оценке Тремасова, более чем на 1 трлн рублей - в меньшую сторону.

Само ведомство объяснило это тем, что было проведено обследование малого и среднего бизнеса, по итогам которого показатели были скорректированы. Новые данные, по словам Тремасова, стали отражать девальвацию рубля 2015 года, из-за которой строительные материалы подорожали.

Экономист объясняет, что эта история показывает проблемы со сбором информации Росстатом. Для бизнеса передача статистики в Росстат - второстепенная задача.

"Оптимизм бизнеса вырос"


Миронов вспомнил и другой случай со статистикой Росстата, который его удивил. Ведомство проводит опросы промышленных компаний о том, что, по их мнению, ограничивает рост экономики. Набор факторов стандартный, среди которых обычно значится низкий спрос со стороны населения и неопределенность будущего развития экономики.

Но в январе 2017 года подсчеты результатов опроса неожиданно изменились: упала значимость некоторых факторов. Выяснилось, что изменился список компаний, участвовавших в опросе.

После этого появились комментарии о том, что неопределенность в экономике начала снижаться.

"Уже другие предприятия они стали опрашивать, и этот фактор надо было учесть", - указывает эксперт.

Причины


Русская служба Би-би-си направила в Росстат запрос о причинах пересмотра показателей, но ответа не получила.

В апреле 2017 года Росстат перешел в ведение министерства экономического развития. Экономисты тогда выражали опасение, что такая реорганизация порождает конфликт интересов между министерством, которое отвечает за экономический рост в стране, и ведомством, которое подсчитывает реальное положение дел в экономике.

Но дело не конфликте интересов, полагает Тремасов.

"Я до мая прошлого года работал в министерстве [экономического развития] и видел Суринова (Александр Суринов - глава Росстата. - прим. Би-би-си) на совещаниях. У меня за этот год не было абсолютно никаких подозрений в том, что на Росстат оказывается давление", - заверил Би-би-си Тремасов.

"Суринов - опытный человек, он сам все понимает, что нужно показать начальству", - пояснил эксперт.

В своем телеграм-канале Тремасов более резок и связывает публикацию данных Росстата с потребностями правительства и аппарата президента.

Миронов объясняет изменение данных желанием "защитить честь мундира". Ведомство "хотело оправдаться", по словам экономиста, за отчет в том, что промышленность находится в хорошем состоянии, и за прогноз о маловероятности падения в конце года.

"Эта ситуация связана с не очень аккуратной работой с данными, - объясняет профессор РЭШ Олег Шибанов. - Я здесь лично какого-то политического мотива не вижу".

again and again

Онищенко слева
18 февраля 2018 года в Москве прошел Первый Гиппократовский медицинский форум «Здравоохранение, новые технологии и медицинская этика на страже жизни и здоровья детей», организованный по инициативе Всемирного Русского Народного Собора и Союза педиатров России сообщает Синодальный отдел по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ.

Форум собрал ведущих представителей медицины, юриспруденции, деловой сферы, государственных и общественных деятелей, поддерживающих принципы этичной медицины и непреложной ценности человеческой жизни, в том числе на этапе внутриутробного развития.

К организаторам, участникам и гостям мероприятия, проходящего в рамках ХХ Конгресса педиатров России, направил обращение Патриарх Московский и всея Руси Кирилл.

«Новые медицинские технологии могут служить не только благу людей — исцелению, укреплению их здоровья, — но и нести в себе множество соблазнов, связанных, в частности, с намеренным искажением Богом дарованного нам образа, использованием сомнительных репродуктивных технологий и оправданием абортов. В связи с этим особенно важна твердая и последовательная позиция Союза педиатров России [какая?] в отношении данных вопросов», — говорится в обращении Предстоятеля Русской Православной Церкви.

О поддержке педиатрами России инициативы Патриарха Кирилла о выводе абортов по желанию женщины из оплачиваемой за счет государства системы обязательного медицинского страхования заявил в своем приветственном слове почетный председатель исполкома Союза педиатров России академик Александр Баранов. «Аборты — это не болезнь», — подчеркнул академик.

В своих выступлениях участники Форума выразили озабоченность медицинского сообщества ростом числа детей-инвалидов, в том числе в результате доступности абортов [точно ебанутые] и осложнений вследствие неоправданно частого использования вспомогательных репродуктивных технологий. В отдельных выступлениях отмечалось также отсутствие у государства и общества полных и достоверных статистических данных в этой области [страна невыученых уроков, хуле].

В заседании Форума приняли участие: первый заместитель председателя Комитета Государственной Думы по образованию и науке Геннадий Онищенко, президент Национальной медицинской палаты Леонид Рошаль, председатель исполкома Союза педиатров России Лейла Намазова-Баранова [дочка?], сопредседатель рабочей группы Всемирного русского народного собора по здравоохранению и защите жизни священник Федор Лукьянов, главный специалист Министерства здравоохранения России по репродуктивному здоровью Олег Аполихин, председатель Российской ассоциации специалистов перинатальной медицины Николай Володин и другие.

Гиппократовский форум, который был учрежден 31 мая 2017 года, призван консолидировать в медицинском сообществе, а также в российском обществе в целом тех, кто разделяет, а также словом и делом утверждает принципы медицинской этики, заложенные великим врачом древности Гиппократом. В фокусе внимания Форума —наиболее уязвимая часть общества — дети. Особую актуальность основной идее Форума придал подписанный Президентом Российской Федерации В.В. Путиным Указ №240 от 29 мая 2017 г. «Об объявлении в Российской Федерации Десятилетия детства».

Форум не носит политического характера и будет проводиться регулярно с целью привлечь внимание государства и общества к наиболее актуальным проблемам этического и нравственного характера в сфере здравоохранения.

Базовые направления работы форума — проблемы использования новых технологий и методов лечения, пределы допустимого в исследованиях и врачебной практике, защита детей на всех этапах жизни и развития (включая внутриутробное), отношения между врачом и пациентом, поддержание высокого авторитета и статуса врачебной профессии в обществе, а главное — выработка законодательных предложений для реализации стратегических решений в области детского здравоохранения (обсуждение Закона об охране здоровья детей).




20 февраля 2018 г. (православие.ру)

Tuesday, February 20, 2018

mortality decline

скворцова

Смертность от всех причин в России сократилась в 2017 году почти на 4%, заявила министр здравоохранения Вероника Скворцова.


«По данным за 12 месяцев прошедшего года, смертность уже составила 13,4 на тысячу. А в прошлом году было 13,9 на тысячу. Таким образом, очень существенное снижение, почти на 4%, причем во всех возрастных группах», – сказала она на расширенном заседании Комитета Совета Федерации по социальной политике, состоявшемся 30 января.

По ее словам, снижение смертности в трудоспособном возрасте является «знаковым».

Она также отметила снижение младенческой и материнской смертности. «У нас в 33 регионах нулевая материнская смертность», – подчеркнула Скворцова.

Ранее глава фонда «Здоровье» Эдуард Гаврилов раскритиковал отчеты Минздрава о достижении рекорда по продолжительности жизни и снижении смертности от сердечно-сосудистых заболеваний (ССЗ). По его словам, фонд зафиксировал фальсификацию отчетности в регионах. Региональные чиновники Минздрава, утверждал Гаврилов, записывают часть смертей от инфарктов и инсультов в показатель смертности от «прочих причин», снижая тем самым уровень смертности от ССЗ – один из главных показателей государственной программы «Развитие здравоохранения», ключевые параметры которой были изменены Минздравом задним числом, что позволило ведомству отчитаться об успешной работе.

В ответ на обвинение Минздрав разослал журналистам информационное сообщение, в котором назвал Гаврилова непрофессионалом, пояснив, что статистикой занимается Росстат, а Министерство здравоохранения к ней никакого отношения не имеет.

После этого в фонде «Здоровье» еще несколько раз заявляли, что подозревают Минздрав в манипуляциях статистикой смертности – в сентябре 2017 года, а затем и в октябре.

Pronatalismus der jeweiligen Regierung

химия сношений

"Wenn die Chemie stimmt..."


Arbeiten über die Entwicklung und die Effekte des hormonellen Verhütungsmittels, das ab 1960 das Leben vieler Frauen, Paare und Familien rund um den Erdball veränderte – umgangssprachlich bezeichnet als „die Pille“ – haben in letzter Zeit Konjunktur. Auch sind kürzlich wichtige Studien zu Bevölkerungspolitiken, Sexualitätsvorstellungen und zu Praktiken der Verhütung und Geburtenbegrenzung allgemein erschienen. Was also ist das Besondere des von Lutz Niethammer und Silke Satjukow herausgegebenen Sammelbandes, der auf zwei internationale Konferenzen des Jahres 2013 zurückgeht? Um es gleich vorwegzunehmen: Der Band stellt einen Meilenstein in der Erforschung der internationalen Wechselwirkungen von Bevölkerungspolitiken, Familienplanung, technologischen Entwicklungen und Sexualitäts- sowie Geschlechternormen dar, denn er argumentiert auf überzeugende Weise international vergleichend und unter einer dezidiert diachronen Perspektive. Am Ende der Lektüre angekommen, sehen sich die Leser/innen gut informiert „über die Probleme der Geburtenkontrolle und die Erfahrungen mit der Pille (bis hin zur Entscheidung gegen sie) in Europa und ausgewählten Weltregionen“ (S. 16) und, wichtiger noch, zu weiteren Forschungen angeregt.

Bis 2013 bestand an der Universität Jena die Forschungsgruppe „Wunschkindpille in der DDR. Empfängnisverhütung, Familienplanung, Geschlechterbeziehungen“. Die Ergebnisse liegen inzwischen in Form der wichtigen Arbeit von Annette Leo und Christian König vor.[3] Beide Autoren sind auch mit eigenen Beiträgen zur Einführung der Pille in der DDR (König) und zu den Entscheidungen der Nutzerinnen (Leo) vertreten. Vor allem aber liefert der Sammelband Anregungen zur Kontextualisierung der Reproduktionspolitik in der DDR, wobei der größte Vorzug darin liegt, dass Geburtenplanung, Verhütung und Geschlechterbeziehungen vergleichend in Gesellschaften des Westens und Osteuropas gegenübergestellt werden.

In ihrer konzisen Einleitung diskutieren die Herausgeber die Frage, inwiefern „Geburtenkontrolle erst ein Wunsch der Hochmoderne“ (S. 17) gewesen sei. Dies verneinen sie jedoch, um zugleich auf die Bedeutung der Zunahme von Verhütungswissen zu verweisen – ein ganz zentraler Aspekt des Buches. Nicht ganz einsichtig hingegen die Terminologie: Warum wird so unbefangen von „Euratlantica“ gesprochen, um die DDR im größeren europäischen/westlichen Kontext zu situieren (erstmals S. 9)? Und wird die Pille derzeit wirklich „als Lifestyleprodukt mit einer breiten Palette gewollter und ungewollter Nebenwirkungen“ (S. 14, 23) genutzt? Doch das sind Äußerlichkeiten, die den Wert der Analysen selbst nicht schmälern.

Ein fulminanter Beitrag von Lutz Niethammer zur Geburtenkontrolle im Islam eröffnet die erste Sektion des Bandes zu den „Vorgeschichten“. Er arbeitet, gestützt auf die Texte islamischer Theologen, Juristen und Soziologen, heraus, dass nicht der Islam als Religion per se eine negative Haltung zu Sexualität oder Geburtenkontrolle vorschreibt, sondern es vielmehr die gesellschaftliche Benachteiligung der Frau ist, die zu einer negativen Einhegung und Konnotation dieses Themas geführt hat. Damit gelingt ihm ein innovativer Blick auf die Geschichte der Reproduktion in der islamischen Welt, die sonst in Sammelwerken meist fehlt. In weiteren Beiträgen liefern Eva Labouvie, Regina Schulte und Cornelie Usborne – allesamt Expertinnen zum Thema – wichtige Hintergrundinformationen zur Entwicklung des reproduktiven Entscheidens von der frühen Neuzeit bis ins 20. Jahrhundert zwischen Verhütung, Abtreibung und Kindsmord. Bei diesen Praktiken nahm zum einen Wissen über die körperlichen Vorgänge der Empfängnis und Schwangerschaft eine zentrale Stellung ein, zum anderen ermöglichten sich aber auch spezifische Handlungsräume für Frauen in der Anwendung und Weitergabe dieses Wissens.

Nach einem nützlichen – merkwürdigerweise in einer separaten Sektion „Das Zeitalter der Pille“ präsentierten – Beitrag von Thomás Sobotka zur Entwicklung der Geburtenkontrolle in den staatssozialistischen Ländern, thematisieren zwei weitere Sektionen die Entwicklungen von Verhütung und Reproduktion „im Westen“ und „im Osten“. Die Beiträge stammen allesamt von Expertinnen und Experten. In der Sektion zum „Westen“ beschäftigen sich zwei Beiträge mit den USA, zwei weitere (Eva-Maria Silies, Lutz Sauerteig) mit der BRD. Hier könnte man sich natürlich noch Blicke auf andere Länder (Großbritannien, Frankreich etc.) vorstellen, aber diese Kritik ist wohlfeil. Während Maria Mesner sich eher auf die großen Linien der Debatten um die Pille in den USA konzentriert und noch einmal betont, dass in den 1960er-Jahren vor allem weiße, verheiratete Frauen aus der Mittelschicht in den Genuss des neuen Kontrazeptivums kamen, überzeugt die Fallstudie von David P. Kline mit einem innovativen Blick auf ungewöhnliche Allianzen vor der Legalisierung der Abtreibung 1973. Am Beispiel des Clergy Consultation Service kann Kline zeigen, wie sich in Massachusetts Feministinnen und Katholiken zusammenfanden, um Frauen in Not trotz Illegalität sichere Abtreibungen zu ermöglichen.

In der Sektion zu Osteuropa finden sich neben den Beiträgen von König und Leo zur DDR auch Artikel zu Serbien (Rada Drzegic), Russland und Polen. Hier bietet die Arbeit der Demographen Boris Denisov und Victoria Sakevich eine dringend benötigte Datengrundlage zur Entwicklung der Abtreibungen in der Sowjetunion und Russland, wobei sich zwei Grundbeobachtungen zeigen: der kontinuierliche Pronatalismus der jeweiligen Regierung, dem die Menschen ihre Präferenz für kleine Familien entgegenstellten, und der Mangel an verlässlichen Verhütungsmitteln, was vor allem in der Sowjetunion zu konstant hohen Abtreibungsraten führte. Auch in der Volksrepublik Polen verfolgte der Staat eine Reproduktionspolitik, die geringe Kosten für den Staat, aber hohe Kosten für den Körper der Frau beinhaltete (durch Doppelbelastung als Werktätige und Mütter, wiederholte Abtreibungen bei mangelnder Verfügbarkeit moderner Verhütungsmittel, Übernahme der Kinderbetreuung als Großmütter). Hier bildete der Katholizismus einen zusätzlichen Referenzrahmen – ebenfalls zum Nachteil der Frauen, wie Agatha Ignaciuk argumentiert. Abtreibung schließlich galt den Frauen weniger als „individuelles Recht“, wie im Westen, sondern als soziale Praktik, auf die im Bedarfsfall zurückgegriffen werden konnte.

Besonders aufschlussreich sind auch die Beiträge der letzten Sektion „Globale Ausblicke“, die allesamt eine ausführlichere Besprechung verdient hätten, als es an dieser Stelle geleistet werden kann. Während die Pille in Argentinien bereits in den 1960er-Jahren eingeführt wurde, jedoch im Zentrum erbitterter Auseinandersetzungen stand (Karina Felitti), konnten in Brasilien Frauen erst nach dem Ende der Militärdiktatur Mitte der 1980er-Jahre offiziell auf das Kontrazeptivum zugreifen (Cecilia Mesquita). Am Beispiel Südafrikas zeigt Rita Schäfer anschaulich, wie sich Familienplanung in den 1970er-Jahren zu einem „integralen Bestandteil der staatlichen Bevölkerungspolitik sowie der parallel verfolgten gesellschaftlichen Modernisierung“ (S. 376) entwickelte – segregiert nach „Race“ und „Class“: Weiße Frauen durften nicht abtreiben, erhielten aber die Pille, schwarze hingegen wurden überproportional häufig sterilisiert (oft ohne ihr Einverständnis) oder mit Langzeitverhütungsmitteln (Depo-Provera, Spirale) versorgt. In der Türkei dagegen erschwerten Logistik- und Produktionsprobleme die Verbreitung der Pille – entgegen der modernisierenden Absicht der Regierung und vergleichbar den Bedingungen in anderen europäischen Ländern. Der lesenswerte Beitrag von Heinrich Hartmann zeigt insbesondere ding- und konsumgeschichtliche Perspektiven auf, die auch gerade in vergleichender Perspektive weiterverfolgt werden sollten. In China schließlich (Delia Davin) diente die Einführung moderner Verhütungsmethoden primär den Interessen des Staates an einer strikten Politik der Bevölkerungsbegrenzung. Die Pille hatte hier also weniger befreiende Effekte, wie dies im Westen der Fall war, sondern die Ein-Kind-Politik erhöhte deutlich den Druck auf Frauen, männliche Nachkommen zu produzieren. Und wieder waren es die Körper von Frauen, die zur Konfliktzone wurde. In dieser spannungsreichen Beziehung zwischen Frauenkörpern und staatlicher Reproduktionspolitik liegt eine weitere Gemeinsamkeit aller Beiträge, die es weiter auszuloten gilt.

In ihrer Einleitung erklärten die Herausgeber, mit ihrem Band „Fenster künftiger Forschung“ öffnen zu wollen. Genau das gelingt auf durchweg hohem Niveau – wobei zu hoffen bleibt, dass das Gros der Beiträge, mangels Übersetzung ins Englische, nicht nur von der deutschen Scientific Community rezipiert wird. Im Sinne einer breiten internationalen Leserschaft wäre dem Band eine komplette Übersetzung ins Englische zu wünschen.

infecundity news

Министр здравоохранения Чувашии Владимир Викторов назвал бесплодными всех женщин, у которых «до рождения ребенка было семь мужчин». Заявление прозвучало в присутствии главы республики Михаила Игнатьева и главы администрации Новочебоксарска Ольги Чепрасовой.

«Если у женщины до рождения ребенка было семь мужчин – значит, сто процентов бесплодие», – 

заявил Викторов в своем докладе на мероприятии по подведению итогов развития Новочебоксарска за 2017 год. Заседание состоялось вечером 19 февраля в большом зале администрации города и собрало аудиторию более 200 человек.

«Правда ПФО» располагает аудиозаписью слов министра и приводит ссылку в подтверждение вышеизложенного

Информация вызвала замешательство в зале. «Это для информации этот факт, – прокомментировал реакцию аудитории Викторов. – Интересная тема, да? Сразу все оживились. Так что задумайтесь».

До назначения на пост министра здравоохранения Викторов в течение 12 лет возглавлял МУЗ «Городская стоматологическая поликлиника» в Чебоксарах.

Sunday, February 18, 2018

abandoned cities


фильм бебеси

freedom of choice

мы выбираем, нас выбирают

Многие западные страны запретили курение в барах, ресторанах и прочих общественных местах, однако Австрия решила поступить [правильно] вопреки общему тренду.


В рамках принятого в 2015 году закона в мае в Австрии должны были полностью запретить курение в общественных местах, однако новое правительство страны, сформированное консерваторами из Народной партии и правыми из Партии свободы, отказалось от этих планов.

Инициатором отмены был лидер Партии свободы, вице-канцлер Хайнц-Кристиан Штрахе, заявивший в январе в парламенте, что запрет на курение ограничивает свободу выбора граждан.

Решение об отмене запрета привело в смятение австрийские медицинские круги. Доктор Манфред Нойбергер, профессор в отставке Венского медуниверситета считает отмену запрета катастрофой для здравоохранения.
"Это решение безответственно. Это победа для табачных компаний. Новое правительство превратило Австрию в пепельницу для всей Европы [тотохо тель еры порадуюцо]", - заявил он.

"Жители Вены считают, что они особенные, и что курение - важная часть их культуры".


"Я сам курил больше 30 лет, и до сих пор иногда курю по вечерам. Но я целиком и полностью поддерживаю этот запрет, потому что качество жизни в итоге значительно улучшилось - даже в такой традиционной кофейне, как эта. Мне это очень нравится. Это правда намного лучше".

вопрос: где кончает ся начинает ся свобода?

Saturday, February 17, 2018

English long ago lost a lot of features that Russian still has

чучхэ сильнее казак off, норкоты и ислама Интересный вопрос на quora:

почему русский такой трудный?


оказалось, что он третьей категории сложности, то-есть, требует больше времени/усилий на освоение. К примеру, испанский — 26 недель, индонезийский 35, русский 48, арабский 64.

Это формальная классификация The Defense Language Institute в расчёте на среднего американца (Что должен знать средний американец о слонах. Не введение в слоноведение в 3х томах, и не Классики марксизма-ленинизма о слонах).

Всё в мире относительно, что русскому здорово, то немцу смерть — и на оборот :)

fire

масленитсаблять
Старинный славянский праздник проводов зимы, от к-рого сохранился обычай печь блины и устраивать увеселения.
Широкая м. ( последние дни масленицы ) .
с утра поют под окном

Friday, February 16, 2018

Racist violence

насилие со стороны расистов
за 2015 год (ещё не устаканено): 11/82/93
источник: Сова
или мелкими букофками

taboo or not taboo

just for fun:



Левада
Опрос проведен 15 – 20 декабря 2017 года по репрезентативной всероссийской выборке городского и сельского населения среди 1600 человек в возрасте 18 лет и старше в 137 населенных пунктах 48 регионов страны. Исследование проводится на дому у респондента методом личного интервью. Распределение ответов приводится в процентах от общего числа опрошенных вместе с данными предыдущих опросов. Статистическая погрешность при выборке 1600 человек (с вероятностью 0,95) не превышает: 3,4% для показателей, близких к 50%; 2,9% для показателей, близких к 25% / 75%; 2,0% для показателей, близких к 10% / 90%;1,5% для показателей, близких к 5% / 95%.

ВЦИОМ
Инициативный всероссийский опрос «ВЦИОМ-Спутник» проведен 13-14 января 2018 г. В опросе принимают участие россияне в возрасте от 18 лет. Метод опроса – телефонное интервью по стратифицированной двухосновной случайной выборке стационарных и мобильных номеров объемом 2000 респондентов. Выборка построена на основе полного списка телефонных номеров, задействованных на территории РФ. Данные взвешены на вероятность отбора и по социально-демографическим параметрам. Для данной выборки максимальный размер ошибки с вероятностью 95% не превышает 2,2%. Помимо ошибки выборки смещение в данные опросов могут вносить формулировки вопросов и различные обстоятельства, возникающие в ходе полевых работ.

кроме этого всё одинаковое, ну, почти

Addicted to love? Craving comes in two forms, and both can hurt


You can’t eat, you can’t sleep and all you can think about is your next fix. You may be addicted to love.
Intense romance can often come with symptoms resembling addiction – euphoria, craving, dependence, withdrawal and relapse – and brain scans have shown that it can be linked to drug-addiction-like activity in the brain’s reward centres.
But the idea that people can be addicted to love is contentious. “It gets complicated because people disagree on the correct theory of addiction, and people especially disagree about what we mean when we use the term ‘love’ ”, says Brian Earp, at the Oxford University Centre for Neuroethics.
“I think it is when you realise you do not want to be in love yet cannot avoid it, and it causes bad things, like abuse, that we cross the line into something addiction-like,” says Anders Sandberg, also at the Oxford University Centre for Neuroethics.
Now Earp and his team have found evidence that there are in fact two different types of love addiction, after reviewing 64 studies of love and addiction published between 1956 and 2016.

Reward signals

They found that people who feel desperately alone when not in a relationship, and try to replace an ex-partner straight away, could have what the team has called a “narrow” form of love addiction.
These people struggle to ignore strong cravings to be near the object of their affections. They want to spend all their time with them, and develop obsessive thoughts and behaviour. In some cases, this has led to stalking or murder.
Addictions like this involve impaired control and social impairment. Like other types of addictions, this behaviour is triggered by abnormal processes in the brain that boost reward signals.
“Drugs of addiction flood the brain with dopamine, causing an unusually strong reward signal, which drives a person to use the drug again even when this involves some setback to other interests in their lives,” says Earp. In their review of the studies, they found that some experiences of love similarly produce an unusually strong reward signal, which drives a person to pursue that experience again.
But the team also found evidence for a second, “broad” type of love addiction, which falls on the same spectrum of normal love, but with stronger – yet still controllable – cravings.

Euphoria and depression

This category is based only on observations of behaviours similar to drug addictions – a rush of euphoria after each encounter, but desperation, grief and depression when relationships met an abrupt end. Some researchers do not consider this type of behaviour an addiction because experiencing these stages are not necessarily bad for a person in the long run.
However Earp’s team found evidence that people with both kinds of love addiction can experience harmful impacts on their lives. In some cases, being addicted to love seems to have contributed to people staying in abusive relationships, or following a cult leader.
Lucy Brown, a neuroscientist at the Einstein College of Medicine in New York, was one of the first researchers to suggest the notion of love as an addiction. She and colleagues have argued that romantic love is a natural addiction that evolved millions of years ago, as a survival mechanism to encourage bonding between the members of a couple.
But she does not agree with the idea of classifying love addiction in two types. “It is a strange paper to me,” she said about Earp’s review. If she had to pick which kind best reflected her view of love addiction, she says she would go with the broad view. “We see love as natural and take the broad view.”

Heartbreak cure

“The main time that love is painful and needs treatment is heartbreak,” says Brown. For most people, heartbreak goes away with time, or with the help of therapy or even anti-depressants, says Brown.
But people struggling with love addiction may one day benefit from other types of drugs. Theoretically, drugs could be developed that disrupt the bond we feel with someone.
A study in 2013 manipulated hormones in prairie voles. These animals are monogamous, forming strong pair bonds – a process that involves the hormone vasopressin. The team found that blocking the voles’ receptors for this hormone caused males to stop defending their mates, and spend more time with other females.
There is also evidence to suggest we may have anti-love networks in the brain, that help us become less attached to people we have previously felt close to. Tapping into these might help accelerate a person’s ability to get over someone, but we don’t know how to do this yet.
Journal reference: Philosophy, Psychiatry & Psychology, DOI: 10.1353/ppp.2017.0011

Moscow major talking

Собянин
Возле макета генплана г. Когалым
получил по почте:

В 2018 году все ежемесячные выплаты горожанам старшего поколения выросли минимум в два раза [год только начался, а уже в два раза — шыроко шагает Мос ква]. Мы подняли размер минимальной пенсии, а также обеспечили пожилым москвичам бесплатный проезд в маршрутках [запретив их].

Читать далее →

перешол по ссылке (рекомендую — узнаете много интересного):

Пособия и доплаты к пенсиям старшему поколению

 
Точно такая же ситуация и у старшего поколения. Поэтому с 1 января минимальный размер пенсии с московской доплатой повышается на 3 тысячи рублей — с 14,5 тысяч до 17,5 тысяч рублей в месяц.

Ежемесячные денежные выплаты ветеранам труда, труженикам тыла и гражданам, пострадавшим от политических репрессий, будут повышены в 2 раза

Городские пособия ветеранам войны, участникам обороны Москвы, а также выплаты юбилярам супружеской жизни также повышаются в 2 раза.

имхо: дефицит совести? или норма жызни?

Активное долголетие


Наша традиция активного долголетия: дача-внуки-поликлиника. Хорошая традиция, но ее давно пора немного разнообразить. Нужно же и для себя немного пожить.

Поэтому в новом году планируем серьезно увеличить количество предложений для пожилых людей. Будет больше продвинутых компьютерных курсов, больше абонементов на фитнесс, больше танцевальных групп, экскурсий и кружков по интересам.

Программа «Активное долголетие» по-московски сейчас разрабатывается, и вскоре мы ее представим москвичам.

Прочитал о том, что мы до этого года вообще не повышали расходы на социальные выплаты. Это совсем не так.

С 10 по 18 год социальные расходы городского бюджета выросли с 216 до 393 млрд. рублей, т.е. в 1,8 раза. При этом и федеральная пенсия индексировалась высокими темпами. Когда же индексация на федеральном уровне снизилась, мы резко нарастили городские выплаты, что вполне логично.

Ресурсы для этого появились во многом благодаря тому, что в период кризиса мы не уменьшили городские инвестиции. А это, в свою очередь, привело к росту частных инвестиций, относительно быстрому выходу из кризиса и получению дополнительных доходов в городской бюджет.

feminist foreign policy of Sweden

сурок на пляже
Это какбе ответ:

The Government’s Statement of Foreign Policy 2018


On 14 February, Minister for Foreign Affairs Margot Wallström presented the 2018 Statement of Foreign Policy in the Riksdag. 


Mr/Madam Speaker, Honourable Members, Representatives of the Diplomatic Corps, Ladies and Gentlemen,

This year marks 100 years since the Riksdag decided to make the right to vote universal and equal for both women and men.

It is a fitting occasion to remember those who give our democracy its lifeblood: those who carry it forward. The people. Politicians and civil servants. Journalists. Civil society. Those of us in this chamber.

I say this because the merchants of gloom are now peddling the view that the coming election campaign is going to be dirty.

I say to them: it doesn't have to be that way. It is entirely up to us.

All of us, in this chamber, can choose to conduct political activities with dignity. We can choose to debate with respect – for each other, and for the truth.

Democracy is at the core of Sweden's foreign policy. Its task is to create security when the rest of the world is troubled. Foreign policy manages the changes that occur all around us:

climate change, which threatens our security,

countries that are isolating themselves from the world,

and people who are displaced.

Our task can be summarised as follows:

The primary goal of Sweden's foreign policy is to protect our country's security and that of our people.

We do this in partnership with others, through an active foreign policy in which diplomacy, dialogue and cooperation are our most important tools.
Our commitment to free trade, equality, gender equality and our extensive aid are important parts of this policy.

* * *

Mr/Madam Speaker,

Sweden's security policy remains firmly in place. Our non-participation in military alliances serves us well and contributes to stability and security in northern Europe. It requires an active, broad and responsible foreign and security policy combined with enhanced defence cooperation, particularly with Finland, and credible national defence capabilities.

Sweden's foreign and security policy builds on cohesion in the EU and on increased cooperation on a broad front: in the Nordic region and the Baltic Sea region, in the UN and the OSCE, with NATO and through a strong transatlantic link.

Sweden will not remain passive if another EU Member State or Nordic country suffers a disaster or an attack. We expect these countries to act in the same way if Sweden is affected. We must therefore be able to both give and receive support, civilian as well as military.

Our security is dependent on the European security order being respected, and we will act through the EU, as well as in the OSCE and the Council of Europe, to uphold it.

* * *

Mr/Madam Speaker,

Sweden's security begins in our neighbourhood. Our region must be able to withstand stresses and counter attempts to create division and instability. The Government is working actively to counter such threats, whether they are from terrorism, or are cyber, hybrid or military threats.
Our relations with Estonia, Latvia and Lithuania are important. This year, we are marking 100 years since they declared independence.

In 2018, Sweden has a particular responsibility for cooperation between the Baltic Rim countries. We hold the Presidency of the Nordic Council of Ministers, the Chair of the Barents Euro-Arctic Council and the Presidency of the Council of the Baltic Sea States, and we are leading the Nordic foreign policy cooperation and the Nordic-Baltic cooperation. We want to make our region more secure and sustainable, for example through youth exchanges, innovation and digital transformation, climate-smart cities, as well as combating human trafficking.

Russia is participating in several of these formats. Sweden and the EU are seeking dialogue and cooperation with Russia in areas of mutual interest – for example climate change, trade and disaster response operations. Such contacts also contribute to our security.

Russia bears the responsibility for the conflict in eastern Ukraine, which has resulted in more than 10 000 deaths. We condemn the Russian aggression, including the illegal annexation of Crimea. These flagrant violations of international law are the most serious threat to the European security order since the end of the Cold War. The EU's sanctions must be upheld as long as the reasons for their introduction remain. Domestic political developments in Russia are also negative.

* * *

Mr/Madam Speaker,

The EU exists for Europe's citizens. If we forget this, we risk losing the people's confidence. Social issues, fair jobs and good working conditions must therefore play a larger role in the EU. This was also the theme of the EU summit in Gothenburg last autumn.

EU cooperation gives us peace, security and growth. Sweden is an active member of the EU and we are concerned over the growing intolerance and declining respect for the rule of law in some Member States.

The EU is our most important foreign policy arena. We are working for an EU that is active in the world – with regard to foreign and security policy, and with a policy for free and fair trade. The EU must have an ambitious climate policy and stand up for climate agreements that have been entered into. It is also important that the EU has a common asylum system that provides legal certainty, is humane and sustainable, and where all countries take their responsibility.

The Common Security and Defence Policy is now being developed. We are contributing to PESCO, the EU's Permanent Structured Cooperation on security and defence, whose aim is to strengthen operational capabilities and effectiveness in the area of defence. Together with Finland and Germany, we are leading the development of the EU's civilian capacity to prevent and manage conflicts.

We regret the United Kingdom's decision to leave the European Union, and hope it is implemented in an orderly fashion, and that the EU and the UK continue to have a close relationship.

The prospect of EU accession must be clear for the countries of the Western Balkans, but this requires continued reforms – efforts we support. We also support the ambitions of the Eastern Partnership countries to develop closer ties with the EU and implement necessary reforms.

Developments in Turkey, including recurrent conflicts with Kurdish groups, are deeply worrying, as are the attacks in Afrin in northern Syria. The EU must work with, but also put pressure on, Turkey. The EU should not close the door to membership.

* * *

Mr/Madam Speaker,

Global challenges require global cooperation. Sweden defends a rules-based international order and we support the UN Secretary-General's reform plans for the United Nations.

Sweden has completed the first year of its two-year membership of the UN Security Council, where we have participated in efforts to prevent war and conflict.

We are making a difference. Right now we are negotiating a resolution on a ceasefire in Syria to continue to ensure humanitarian assistance to the millions of people in need. We have a leading role on issues concerning children in armed conflicts. We have considerably strengthened the UN's work on women, peace and security.

At Sweden's initiative, a unanimous Council condemned the violence against the Rohingya people in Myanmar, and we are working for a solution to the crisis and for those who are guilty of crimes against humanity to be brought to justice.

A burning issue on the Council's agenda is North Korea's nuclear weapons ambitions. The country's nuclear weapons and missile programmes are a serious threat to global peace and security. We are pushing for a peaceful solution and the implementation of the sanctions imposed on the country.

* * *

Mr/Madam Speaker,

The Doomsday Clock, which shows the risk of a global catastrophe such as nuclear war, was recently set forward to two minutes to midnight.

Today, almost all nuclear-weapon states are modernising their stockpiles. Concerns remain over the important nuclear deal with Iran.
This Government is working on disarmament and non-proliferation of nuclear weapons by bridging the divide on the Treaty on the Non-Proliferation of Nuclear Weapons and strengthening its disarmament dimension. We will also move forward with measures for risk reduction and increased transparency.

The nuclear-weapon states, in particular the United States and Russia, have a particular responsibility. It is alarming that the use of tactical nuclear weapons is being discussed as a possibility. We urge them both to negotiate further reductions of nuclear weapons arsenals and comply with the Intermediate-Range Nuclear Forces Treaty.

A new disarmament initiative is the UN Treaty on the Prohibition of Nuclear Weapons. An inquiry will examine the consequences of any Swedish signing and ratification.

* * *

Mr/Madam Speaker,

The autumn was characterised by an unparalleled movement. It can be summed up in two words: me too.

Throughout the world, women are neglected in terms of resources, representation and rights.

This is the simple reason why we are pursuing a feminist foreign policy – with full force, around the world.

In Saudi Arabia and Iran, we are educating women to enhance their economic empowerment. In Rwanda, we have initiated a public debate on the role of fathers. Members of our women's mediation network are working with Syria, Afghanistan, Colombia and Ukraine.

Sweden is one of the largest donors in the area of sexual and reproductive health and rights, through contraceptives, maternity care and safe abortions. We are working to stop female genital mutilation.
These are some examples of our feminist foreign policy in action. And other countries are following suit.

We are building more alliances, strengthening more women's rights advocates, and improving the lives of more people.

On Wikipedia, there are four times more articles about men than there are about women. On International Women's Day, the Ministry for Foreign Affairs and some 50 embassies are hosting edit-a-thons to increase the number of articles about women.

In April, the Government, in cooperation with the Swedish Institute and in dialogue with the Riksdag, is holding the Stockholm Forum on Gender Equality – a major international gender equality conference bringing together grassroots and high-level delegates from around the world. The goal is to share results, learn from each other and inspire political leaders.

* * *

Mr/Madam Speaker,

Democracy, human rights and the rule of law are being challenged around the world. This means that people have less influence over their communities and less power to shape their own lives. Security in the world is in decline.

This picture has been confirmed by the 135 country reports published by the Ministry for Foreign Affairs last year on human rights, democracy and the rule of law. These reports provide the basis for our dialogue with the countries concerned. We have also appointed a human rights ambassador and presented a written communication to the Riksdag on these issues.

Sweden stands up to all forms of racism and hate. In our work throughout the world, we support human rights defenders, LGBTI activists, journalists and other people in vulnerable situations. We will never accept attacks based on ethnicity or religion.

Trade union rights are a matter of democracy. The Prime Minister has launched the Global Deal to promote good relations in the labour market. To date, more than 75 actors have joined, including 18 countries. This year we will establish a long-term structure for this work.

* * *

Mr/Madam Speaker,

Sweden has bilateral relations with almost every country in the world. Through dialogue, both with close friends and with those whose values we do not share, we make Sweden safer.

Relations with the United States are very important for Sweden's foreign and security policy, and for our growth. We will therefore continue to develop them on the basis of common interests and values.

Latin America is making progress. We want to continue strengthening our relations with the countries of the region, and therefore we are now presenting an action plan for cooperation with Latin America.

While the peace processes in Colombia have inspired hope, the situation in Venezuela is very serious.

Developments in Asia are opening up new opportunities. We are increasing political and economic exchange with India and Japan. We are a strong driving force behind the EU trade agenda with Asia and Oceania.

Our relations with China are extensive. The country's role in the world is growing, and with this comes greater responsibility, including protection of human rights.

We are continuing our long-term commitment in a sorely tested Afghanistan. Through our support we are strengthening state- and peacebuilding, and women's participation.

The list of conflicts in the Middle East is long. The suffering they have caused is immeasurable.

We support an inclusive process in Syria for a political solution in which women participate in the negotiations and the decision-making. We are one of the largest humanitarian donors in the Syria crisis.

Sweden is working for reconciliation and stabilisation in Iraq now that Daesh has been defeated. This also applies to relations between Baghdad and the autonomous Kurdish region. We are contributing in the areas of military training, security sector reform and aid.

We are a driving force on the UN Security Council for finding a long-term political solution in Yemen and alleviating the acute humanitarian crisis.
Increasing tensions between Saudi Arabia and Iran are fuelling instability in the Middle East. Political dialogue between the two countries is needed.

The Government is working for a two-state solution to the Israel-Palestine conflict, based on international law. In this regard, Sweden – like the rest of the EU – sees Jerusalem as the future capital of two states. We have a long-standing friendly engagement in Palestine. We are contributing to its democratic statebuilding and providing support to refugees through UNRWA. We are a friend to Israel and stand up for its legitimate security needs.

Developments in Africa are multifarious. Some countries are experiencing strong growth. The African Union is being strengthened and regional cooperation is increasing. At the same time, war and humanitarian crises continue to force people to flee.

Conflicts and climate change are worsening the security situation in the Sahel region. Instability is a breeding ground for radicalisation. We believe in cooperation and are participating in UN and EU missions in Mali, supporting the building of the Sahel countries' own security force and increasing aid to the region.

We are seeing positive signs in Somalia, yet at the same time the Horn of Africa is suffering from protracted conflicts and tensions. We are increasing aid and working actively to prevent conflicts and strengthen vulnerable groups.

The transfer of power in Zimbabwe is a historic opportunity. The new government must keep its promises of political and economic reform.
In the Democratic Republic of the Congo, the political and humanitarian crisis is acute. We are working for a peaceful and democratic transfer of power and are particularly highlighting the importance of women's participation.

Last year, UN experts Zaida Catalán and Michael Sharp were murdered while on assignment in DR Congo. We are working tirelessly to ensure that these murders are investigated and the perpetrators brought to justice.

* * *

Mr/Madam Speaker,

By promoting sustainable development and poverty reduction, we are promoting security in the world. Sweden will therefore be a leader in the implementation of the 2030 Agenda.

We are one of few countries that give one per cent of gross national income in aid, and we are working to ensure that more countries reach the UN target of 0.7 per cent of GNI in aid.

Tax revenue is fundamental to building a functioning society. In May the Government will host an international conference on building tax capacity in developing countries.

Climate change has become one of our greatest security challenges. Extreme weather conditions are forcing people to flee, and a lack of natural resources increases the risk of conflict and war. The gap between current commitments and the required emissions reductions under the Paris Agreement is 'alarmingly large', according to research.
Sweden is taking responsibility. We have the world's most ambitious Climate Act and provide major contributions to developing countries' measures on climate, environment and oceans.

* * *

Mr/Madam Speaker,

Sweden's foreign trade provides us with 1.4 million jobs. Trade contributes to the security of our people.

The benefits of free trade and freedom of movement are at times called into question, and protectionism is on the rise. We are not taking that path. We will stand up for free trade while also promoting social protection and an ambitious environment policy.

Through its export strategy, the Government supports opportunities for Swedish companies to increase exports and reach new markets. We want more good investments in Sweden.

The Government's intention is for Sweden to take part in the World Expo in Dubai in 2020.

* * *

Mr/Madam Speaker,

The staff of the Swedish Foreign Service work tirelessly and around the clock to provide support to Swedes in emergency or crisis situations abroad. Most of them are helped quietly.

We are dealing with some very difficult cases, and some names are well known to everyone in this chamber. We always act in their best interests.

This year we will launch a consular initiative in the area of family conflicts, focusing on child and forced marriage.

A modern Swedish Foreign Service should reflect modern Sweden. We will take further initiatives to ensure that people of different backgrounds are recruited to the Ministry for Foreign Affairs.

* * *
Mr/Madam Speaker,

On the outbreak of the Second World War in 1939, Astrid Lindgren wrote the following in her diary:

...this earth could be a lovely place to live.

Isn't this, in the end, what all people want? To have the security to shape and live their lives.

Let's not settle for less. Let's act with courage and patience. Let's address the world's concerns with a policy for security and confidence in the future. In Sweden and in the world.

Thursday, February 15, 2018

To be less dependent on immigration, Britain must change its model of capitalism

why less immigration will require a greater role for the state

парламент, ничо не попи шышъ
The desire to lower immigration has been one of the main drivers behind the Brexit vote. Now, Theresa May’s cabinet has signaled its resolve to cut down numbers significantly, a longstanding pledge that the Conservatives had failed to make good on up to recently. With Brexit becoming a reality, however, the UK can expect lower inward migration, and numbers have been falling already.

Reduced immigration will be due to the restrictions on free movement the government will put in place and weaker economic growth (Britain has grown at a much slower rate than any other major economy in 2017). A number of EU citizens faced with uncertainties about their status will also probably leave. For the British economy, less immigration will be problematic because it has come to structurally depend on it at both ends of its labor market, mostly due to its liberal and demand-driven economic model.

In a recent article in the Socio-Economic Review, we argue that different varieties of capitalism – how the economy is organised across countries – generate different levels of demand for migrant workers. In this perspective, the UK displays features that make it especially dependent on migrant labour. The UK combines the features of a so-called Liberal Market Economy (with low employment protection, a lightly regulated labour market, and a large low-wage sector) and a consumption-led growth model (which depends heavily on domestic household consumption and population growth rather than exports). These institutional features have strengthened demand for migrant workers to compensate for mismatches and imbalances in the socio-economic regime.

First, the British economy is a demand-led economy which relies to a greater extent on domestic consumption than export-led economies such as Germany. The UK draws to a greater extent on population growth and increasing house prices. Unlike Germany, where exports of goods and services represented 46% of GDP in 2016, this share was only 28% in the UK. Another major difference is population growth: between 2006 and 2016, the British population has grown at a much higher rate than the EU average: 0.75% per year against 0.3% (0.3% for Germany). Immigration accounts for more than half of this growth, and reducing the number of people coming into the country (and consuming goods and services) will inevitably weaken what had become an important driver of growth.

This is important because apart from financial services, Britain’s export performance appears to be too weak to compensate for a smaller domestic demand. While Germany still has a strong export-oriented manufacturing base, the United Kingdom relies more heavily on services, not only high-skilled (e.g finance) but also low-skilled sectors (retail, cafés, restaurants, personal and social services) and the construction sector. These sectors depend to a larger extent on migrant workers, especially in low-paid employment. For instance, 41% of packers, bottlers, canners, and fillers in the UK are EU nationals, and so are 26% of cleaners and housekeepers.

Second, because of the liberal nature of the labour market, there is a comparatively high number of low-paying jobs that natives are reluctant to take up. About 20% of jobs in Britain are low-paid (that is, they are paid less than two-thirds of gross median earnings) while this percentage is only about 10% in France and 8% in Denmark. The turn to austerity pursued by the Conservative government may have paradoxically increased this demand for low-wage migrant workers. In social care, for example, pressure for cost containment due to austerity has led to a deterioration of working conditions, and migrant workers are often the only ones who accept the low wages and asocial working hours that these jobs entail.

In sum, the British economy offers many low-paying jobs that natives, due to higher expectations, are reluctant to accept. This mismatch is filled by migrant workers. Catering, construction and care – all domestic services sectors which had come to depend heavily on EU workers – have now all reported difficulties in finding labour in the aftermath of Brexit.

Third, the dependence on EU migration has also been accentuated by decades of deregulation which have lowered incentives for firms to produce skills domestically. This is a classic collective action problem: in order to have an adequate supply of skills, firms need to cooperate and pool resources to train new workers. However, it may be selfishly more expedient to let other firms train workers and then “poach” them without paying for training. If everybody is rational, no workers are trained.

A case in point is the construction sector, which has come to rely heavily on EU workers to compensate for the lack of domestic skills. Faced with fierce competition on costs, large-scale subcontracting and the widespread use of “bogus” self-employment, companies have been reluctant to invest in training workers, and the workforce is less skilled than its equivalents in other European countries. Naturally, it has been easier for firms to draw on the skills of workers trained abroad, especially from Poland or other Eastern European countries.

Once again, EU workers have been used to plug the mismatch between the demand and supply of skills in the British labour market, and many British firms have been free-riding on skills produced abroad. This situation is not new. The NHS is a case in point: in 1971 already, 31% of all doctors working in the NHS in England were born and qualified overseas.

There has been a fundamental contradiction in the combination of economic liberalism and hostility to immigration that has characterised Conservative policies in recent years, because austerity and free market economics tend to bolster demand for immigrants. In fact, countries which experience lower levels of immigration (e.g France) are also much more interventionist in economic policies, have larger public sectors, and higher taxes. Coping with lower immigration will most probably require a greater role for the state in training and regulation to solve the labour mismatches that immigration was solving up to now. The more interventionist tone of the last Tory manifesto may be a sign of this reorientation.

______

Note: The above draws on the authors’ published work in Socio-Economic Review (DOI: 10.1093).

Communism with a Suomi face

10 great Finnish innovations 

From boxes of baby clothes to free education to prevention of suicide – small country, big ideas

Maternity pack

A baby sleeps in one of Finland’s hugely popular maternity boxes.
Finland’s “baby box” was introduced for poor mothers in 1938 and extended to all in 1949, when it held fabrics, a sewing kit, baby clothes, nappies and a mattress (the box itself doubled as a cot). The contents has changed over time (it now includes a duvet, quilted suit, bonnet, socks and gloves) but it remains hugely popular: 95% of mothers choose it over a cash alternative. [не надо путать с мизулинскими беби боксами, или баксами, если я прально понимаю — зуп не дамъ]

Child day care

Since the 1980s, Finnish parents of children under three have been able to choose between local authority daycare and a parental “home care allowance” of about €330 a month for the first child (plus a means-tested extra of up to €180). Half as many Finnish toddlers are in daycare as in other Nordic countries.

Xylitol

Finland began researching the natural sweetener Xylitol and its capacity to dramatically reduce dental plaque in the early 1970s and developed and launched a Xylitol chewing gum – arguably the world’s first health-improving food product – in 1975.

Paternity leave

Paternity leave was introduced in Finland in 1978. A parental allowance is now paid for 263 working days, with the first 105 paid to the mother and the remaining 158 to either the father or mother. Fathers are also entitled to a “father’s month” off under certain conditions; around 35% take it.

National suicide prevention project

Finland has halved its suicide rate from 30.3 per 100,000 in 1990 to 14.2 last year after introducing the world’s first national anti-suicide strategy in the late 1980s. Exhaustive research to understand the causes of hundreds of cases produced a nationwide preventive programme.

Integrated health centres

Finland’s unique all-inclusive, integrated, municipal healthcare centres, introduced in 1972, offer community preventative, diagnostic and curative care; a dental service; GP-level (non-surgical) hospital care; home nursing services; mental health care; rehabilitation and occupational healthcare and ambulance services.

Principle of transparency

Finland has had a freedom of information act, stating that everyone has a right not just to access government documents but to copy them, since 1766. Documents are public unless ruled otherwise. Restrictions to the general rule must be legislated by parliament, and refusal to make documents public can be challenged in the courts.

Committee for the future

A long history of coalitions has encouraged stable government with an eye for the long term and the collective interest. But the Finnish parliament is also unusual in having, for the past quarter century, a permanent committee for the future in which MPs study and report on major social challenges for the coming decades.

Finnish free comprehensive education

Finnish law guarantees a free, high-quality, nine-year basic education (to age 15) in municipal-run schools to every child, regardless of where they live or the wealth of their parents, declaring it an essential human right. Half then go to high school or polytechnic, and half into vocational education, which is also free – as is further and university education. All school teachers have at least a university master’s degree.

Veikkaus

The national state-owned gaming company has the exclusive right to operate all gaming and gambling in Finland (including online gambling on the country’s largest webstore), and the responsibility for mitigating gambling risks. It employs 2,000 people and raises €1bn a year for health, social welfare, cultural, youth and scientific projects, distributed by the relevant ministries.

Estimates of Australia’s non-heterosexual population

Как это делают в Австралии (ун-т Ч. Дарвина):

Demographers have studied minority populations for many years, but relatively little attention has been paid to sexual minority groups. Population estimates for sexual minorities would be useful as denominators for a range of health and socio-economic indicators, to monitor representation in employment, assist budget planning, and inform the marketing of goods and services.
Aim: The aim of this paper is to present some approximate estimates of the non-heterosexual adult population of Australia in mid-2016 by sex, broad age group and state/territory.

Data on sexual identity were sourced from three nationally representative surveys. Use was also made of 2016 Census data and Estimated Resident Populations. Prevalence rates of the non-heterosexual population aged 18+ were averaged over the three surveys and multiplied by ERPs to obtain national population estimates. Census data on same-sex couples were used to distribute the national estimates by state and territory.

Australia’s non-heterosexual population aged 18+ in 2016 is estimated to have been 592,000, representing about 3.2% of the adult population. New South Wales is home the largest non-heterosexual population (about 204,000) and the Northern Territory the smallest (about 4,700), while the highest prevalence is in the ACT (5.1%).

Australia’s non-heterosexual population is a relatively small population, but its prevalence varies considerably by age and sex and between states and territories. Estimates of this population should prove useful for monitoring health and wellbeing and for a variety of planning and policy purposes.

The relationship between the three dimensions of sexual orientation


Table 1: Percentage of the Australian adult population identifying as non-heterosexual averaged across three surveys, 2012-14

Age groupMalesFemales
18-244.06.4
25-344.04.8
35-443.03.8
45-542.62.6
55-642.42.0
65+2.31.1
18+3.13.4

Table 2: Estimates of the Australian adult population identifying as non-heterosexual, 2016

Age groupMalesFemalesPersons
18-2447,09871,839118,937
25-3471,80486,551158,355
35-4448,87461,770110,644
45-5440,84841,00981,857
55-6432,57928,68461,263
65+39,84821,01160,859
18+281,052310,863591,915

Table 3: Estimates of the adult population identifying as non-heterosexual by state/territory, 2016

State/territory
Population aged 18+%ofERP
MalesFemalesPersonsPersons
NSW106,40098,023204,4233.4
Vic76,26780,790157,0573.3
Qld48,99663,596112,5923.0
SA14,26520,81835,0832.6
WA21,28029,82851,1082.6
Tas4,9925,95310,9452.7
NT2,1472,5964,7432.6
ACT6,7059,25815,9645.1
Australia281,052310,863591,9153.2